Михаил_Лаптев

Запись № 893

* * *

Это
небо — как Польша,
торжественно, чуть надрывно.
Спазмы в горле, как взглянешь
      на эти
      миры.
Словно с огромной елки,
темной,
мохнатой,
вдруг проглянув в тумане,
     свисают 
     шары.
И
игольчато-чуткий,
внимательно-новый,
их взгляд пробивает толщу
скопившей-
ся мглы,
которая, будто чукча,
в чаду бла-
говоний
пропахшего жиром чума,
от
зо-
лы
щурится воспаленно,
трет красны-
е веки, —
так и эта раскоса-
я светла-
я тьма,
что лимонной цукатой
висит на-
до мною,
пребывая вовеки,
— царевна
Зима!

сентябрь 1994 г.


* * *

Город,
мной не любимый,
штурмуют
метели
с золо-
тыми руками,
с серьгами
в ушах.
Лжой
прекрасноволосой
они взгляд
застеливают
и
объявляют веч-
ный
шах.
И
корабельной высью,
тревожимой
снастью,
и
корабельной костью в мерцаю-
щей мгле —
бестол-
ковое счастье, невнятное счастье:
      жить на этой Зем-
ле.

сентябрь 1994 г.
Михаил_Лаптев

Запись № 892

а)

И неподкупный дождь, и смолкший пулемет,
и небеса — вольноотпущенник
       убийственных высот,
и звездный мазохизм,
и волкозубые тупые пустоши —
вся эта льдистость, запрокинувшись в длину,
солоноватость эта Прикубанья
так умиротворяет, что, если усну,
забуду сразу рылище кабанье
великой правды.
Collapse )
Михаил_Лаптев

Запись № 891

* * *

Мороз голубоглаз, как будто партизан.
Он выразил протест, что я не умираю.
Но у меня протез, и я не умираю.
Хрена тебе, Торез! Держи карман.
Поскольку я душман и даже федаин,
я прыгну на Берлин с ружьем и парашютом
и с рацией, of course, и сразу я спрошу там:
Берлин это, друзья, иль не Берлин?
Ведь я голубоглаз, и у меня приказ:
лететь не в унитаз, а именно к рейхстагу.
Геноссе, сзади фюрер, и назад ни шагу —
ведь пастор Шлаг сражается за нас!
Пусть князь Болконский вдруг валяет дурака,
век перепрыгнув. Пусть бдит гадкий папа Мюллер —
я все равно, надев на голову кастрюлю,
пройду по Трептов-парку фаном “Спартака”!
Но — Gott! — рейхстага нет. Есть только бундестаг.
И хрен его поймет, чей флаг на шпиль повесить?
Помещик иль шпион? Берлин иль Грозный? Повесть
печальнее Шекспира. Но Шекспир чудак.
Он никогда не жил при фюрере ль, вожде,
не прыгал с парашютом, не был в дискотеке,
не воскресал в самолюбивом имяреке
или хотя бы в погнутом гвозде.
Шекспир был (если был) любителем поесть,
Шекспир был (если был) любителем галерки,
но он не пил “Кавказ” и даже “Три семерки”.
Виной тому, видать, — бессмысленная честь.
Он выучил пароль и отзыв назубок,
но он не Господь Бог, чтоб с русской пианистки
снимать допрос хрустящий. Его голос низкий
хрипит, глаза слезятся, он весь взмок,
зане он знает, что радистка есть двойник,
а он — агент Моссад, ФИДЕ и Камеруна.
Он спит. Пускай он спит, гитары голос лунный,
за стеллажами депрессивных книг.

сентябрь 1994 г.

опубликовано, в т. ч. в книге «Последний воздух»


* * *

Позвонили. Представились. Смутно знакомый голос.
Забытое имя. Неизвестное имя.
Напрягая мозги, вспоминаю. Еще б хоть на волос
напрячь! — и разгадка. Но стынет клетчатка, как вымя.
Есть, есть! Ну конечно — знакомая, бывший редактор
зари перестройки в некоем толстом журнале.
Я был ей обязан, когда она тиснула пару
виршей моих. Прошло лишь 5 лет — и забылась.
Мой Бог, коротка ж наша память.
Я даже не помню номер ее телефона,
хотя, наверно, он есть в телефонной книжке.
Ведь я позабыл напрочь ее фамилию —
и, значит, не знаю, на какую букву искать.
Неудобно. Говорю, будто всё сразу вспомнил.
С облегчением вешаю трубку
и листаю книжку от корки до корки,
ища ее имя-отчество, которое снова забыл.
Иначе опять позвонит этот желтый голос,
и снова запнусь, забыв, кто же это.
С горечью рассматриваю имена:
одни зачеркнуты, другие пора зачеркивать...

сентябрь 1994 г
Михаил_Лаптев

Запись № 890

* * *

Я, может, с голоду умру,
а, может, просто пас.
Но буду я не ко двору
ни щас и ни у вас.
Я замерцаю, как фонарь
в вечерней подворотне,
и буду известковый царь
на 21-ой сотне.
А прикуп был бы в жилу мне —
я дожил бы свое.
Но жизнь написана. Вчерне.
Да что там, е-мое...
Так запиши мне хоть висты —
я все равно в горе.
...Стоят натруженно посты
на птичьем серебре...

сентябрь 1994 г.


* * *

Собрание распилено,
как чучело кота.
Мерцают две извилины.
Зияет немота.
И как перчаткой на руку —
7 вечера, январь.
И в ноги — тишь ненароком,
легка, пресна, явна.
Делить на пять положено
январские слова.
Поломано, поломано...
Так до конца сломай!

сентябрь 1994 г.

опубликовано в книге «Последний воздух»
Михаил_Лаптев

Запись № 889

* * *

Я не знаю, кем был бы я по Петровской табели,
но мне снится все время одна и та же табия,
где белые пытаются доказать,
что почти форсированно дебютная жертва 3-х пешек
дает атаку, которая неотразима.
Но некий контрвыпад черных дает ничью.
Кажется, это — подрыв центра с “с5”.
Но точно — никак не увижу.
Наверно, по табели я был бы где-нибудь между
коллежским регистратором и бригадиром.
Я которую ночь вижу неотразимую Хиросиму,
слона “с4”, жертву качества на “а5”
и воцарение там коня —
как основание Петербурга.
По табели царя-плотника
я был бы бесполезнее монаха.
Тень крылатого страха находит на короля...

сентябрь 1994 г.


* * *

Итальянская партия пахнет Сенатской
и трехстопным ямбом.
Ферзевый гамбит — Бенкендорф.
Чаадаев — ладья “а1”.
3-я линия — славянофилы и дактилическая рифма,
и на поле “е8” союзники берут Берлин.
“С7” — талантливое вранье Бунина.
Конь “b8” — чеченцы.
Не ставьте слона на “а6”!
На “b7”, в засаде, за пешками,
он стоит уютно, как Диккенс,
как солома на чердаке во время дождя.
А слон “g2” — реформа, “Война и мир”.
И самоубийством веет от а2-а4...

сентябрь 1994 г.
Михаил_Лаптев

Запись № 888

* * *

Гаснет страшный день. Похотливый клен,
как Нормандия, шлемофон надел.
Полвторого — рваные повара.
Я забыл слова, что нашел вчера.
Как в малиннике — бог воинственный, —
четверть третьего, враг таинственный.
Закатились таблетки-слова под стол. —
Я почти нашел, я почти нашел!
Вспоминание — разводным ключом:
так, наверное, чувствует “маг” себя —
ну, как минимум, когда в сеть включен,
и коль Галич на пленке — как максимум.
Это хищное вспоминание —
как орел цыпленка когтит,
словно скол, полученный ранее
от оббитых детских обид.
Вспоминание-лукоморье —
дуб бредовый да кот шальной;
дребезжащий во мгле рукомойник,
словно рыцарь на льду Чудском...

сентябрь 1994 г.


* * *

Мое лицо — лицо травы,
лицо собак и лошадей.
Я — медленный прелюбодей
несуществующей Москвы.
Громаден день, когда поют.
Ночь — Тамерлан, когда бегут.
И оловянна океань —
окраин глиняная рань.
И медно дунуло ветрами
на трясоруких ветеранов.
И если я — совсем не я,
а некий голос темноты,
то почему сошлись края
у газов и дредноутов?
Откуда в мире эта брешь?
Откуда в ночи эта брошь?
Зачем же синие коты
глядят-урчат из немоты?
А, может, шепчутся кусты —
как кашляют после отбоя.

сентябрь 1994 г.
Михаил_Лаптев

Запись № 887

* * *

Хорошие ночи уходят —
к Катыни, к обломкам Карпат,
как хобот холодной пехоты —
в желудка недобрый желток.
И это столетье огромное
черно на изломе, да так,
что Смутой, войной и погромами
и по сейчас пахнет пиджак.
Но щукой рванет амфибрахий
в коряжистом омуте сна,
снимая густую рубаху,
наживку срывая с крючка.

сентябрь 1994 г.

опубликовано в книге «Последний воздух»


* * *

Страхом, войнами, скукой, дельфинами
наш приземистый полнится век,
и пайковыми мокрыми спинами...
Эх, не шел бы ты в Киев, Олег!
Оставался бы ты себе в Ладоге —
ставить надолбы против “пантер”.
О, потомство твое — так ненадолго,
ползунок, пионер, офицер!...

сентябрь 1994 г.

опубликовано в книге «Последний воздух»
Михаил_Лаптев

Запись № 886

* * *

Красный бык живет за морем —
там, где ласточка горит.
Спутнику видна с орбиты
твоя высохшая кровь.
Черный бык похитил деву
на зеленых островах.
Бытие непостижимо —
но не надо постигать.

сентябрь 1994 г.

опубликовано в книге «Последний воздух»


* * *

Когда засинеет небесная глушь
тем мелкозернистым, бездарным рассветом,
которым с Донского прославилась Сетунь,
я крупно встаю и порю злую чушь.
Прогиб небосвода тяжел и задумчив,
и варежка-запад — горяч-Коростень.
Лопата по гравию — словно в падучей.
Похабно занялся варяг-кивер-день.
Как будто под кепкою — стопка купюр,
огромны цезуры бельмастых рассветов.
Чернисто-заливист богемский упрек,
оранжев Шварцвальд и Бретань фиолетова.
И снова — заводы советских забот.
Не знаю. Не вижу. Не жду. Не приемлю.
Из Космоса искоса гляну на Землю,
как свитер за гвоздь, зацепляясь за быт.
Встает кенигсбергски-печальное утро.
Глоток перламутра пред тем, как заснуть,
наполнит Пространством ту утлую утварь,
что всласть — никотинной зевотою — в грудь,
в желудок — змеей черно-белых обид.
Кошмар распасовки. Глухая известка
обыденно-жестких, сердитых орбит.
Холодный автобус исчез с перекрестка...

сентябрь 1994 г.
Михаил_Лаптев

Запись № 885

* * *

Пока боролись лев с орлом,
Аахен колокольный
всё ждал, как влаги — поролон,
густой поддержки Кёльна.
И Страсбург лопался по швам —
от жира, брат, от жира.
Поистине полмира
угрохал Бертольд Шварц.
И пушки харкали огнем,
как скрипки — головами.
Верден. Галиция... Махнем
в обход над Голодаем.
О, лучше сразу — в ветчину
чухонских, брат, названий.
...Стоим среди развалин,
не ведая, чему
обязаны столь яростным
предвыборгским циклоном.
Подземный рост боярышника
не слышен лишь влюбленным.
И дымный Дитрих вновь и вновь
сигает с парашютом.
Я у овала спрашиваю:
— О, что такое — кровь?
— Она сильней кривой воды
и, как хребет, упряма.
В Багдад ведут ее следы —
к расшитым галунам.
И памятью пяти гитар
сереют двери храма,
и вновь — дорога на Герат.
Воздай по чести нам!

сентябрь 1994 г.


* * *

Эта улица болит,
как отпиленные ноги,
и треской о темном Боге
всё шуршит, шуршит, шуршит.
Здесь таится Немота,
здесь и Время — оловянно,
и — довесок деревянный
электронного кота...

сентябрь 1994 г.

опубликовано в книге «Последний воздух»
Михаил_Лаптев

Запись № 884

* * *

Полпятого ночи.
Понедельник. Фальшиво и плоско.
Как будто бы ноты
в голове у Бетховена. Плохо
себе представляя
механизм и органику чума,
ем и сплю на рояле,
словно я — волосатая Дума.
От чума — к чуме,
к Вальсингаму, к чертям, к черноте.
Ермолов. Тифлис. Семь — в уме,
два ноля — на листе.
Черный конь е4 —
      половина шестого утра,
газы, Припять. Пустырник.
Равнодушное слово “вчера”.
Мешковатый, одышливый страх
из восьмой батареи.
На кострах —
то ль татары, то ль эллины, то ли евреи.
Как писал таракан —
хрусталем отольет одиночества.
Но любовный роман —
пострашнее любого доносчика.
То ль распят соловей
на глуши крестовины окна,
то ли дождь в синеве,
то ль, как клоп, убежала луна.
Черным золотом — храбрость икон
на глубинах природы,
десятичный закон.
И забытые Богом народы
серой мышкой в серванте
трещат, и скребутся, и просят.
Я мой красный, серпастый
махну на тебя, волчья осень.
О, упрек — не укроп:
переложишь — завоешь и сам.
Черный бык-Перекоп
от троянской стены — к небесам.
Красный бык-Ким Ир-Сен —
из пустого стола в сигареты.
Монархист-клавесин —
до рассвета, мой друг, до рассвета.
Псиноокая стенка —
пункт d7, совесть меда в квадрате.
Бродский ли, Евтушенко —
всё равно же ведь хватит кондратий.
И кривая не вывезет,
не спасет Ариаднина нить.
Уезжай — чтоб вернуться
и все письма зараз получить.

сентябрь 1994 г.


* * *

И звездный Шостакович, и Малер у ручья,
и я, не дописав, — все ждем звонка. Неделю.
Другую. Но давно расколота свинья.
      И нервы на пределе.
Зачем учились мы располагаться так,
чтоб контуром свечи не овевало фаса?
Какого дурака сваляет нам дурак
      из омерзительного фарса?
Я — сиротливый бог из серых одеял.
Меня кормил овсом космический орленок.
Я слово позабыл, которое искал
      под Кунцевским районом.
Смешливостью берез, фарфоровостью стен
клянусь: всё объясню я четырех-языкой
пещерной флейтой. И товарищ Ким Ир-Сен
       моей музыкою доволен
останется весьма, поскольку Время — трал,
поскольку Время — дождь над оловянной Сетунью.
Об Ионеско я с березами беседую.
На солнце ж я плюю: оно — не театрал.
Я выйду из часов в убийственный рассвет,
в ошибочный объем, в двусмысленную осень.
И, плавничком скребя, всё просят, просят оси
      огромного грудного молока.

сентябрь 1994 г.