?

Log in

No account? Create an account
mihail_laptev
07 March 2019 @ 01:04 pm
* * *

Эх, медная страна!
С тобой ли мыкать горе?
А что-нибудь другое —
так на хрена?
Пах стереосистем,
пеньковые границы,
пуховые граниты,
липучесть стен!
И в звездной высоте
висит, не угасая,
венозная косая
глухих затей...

сентябрь 1994 г.


* * *

О ересь! — от желточка “разувериться” —
к монгольчатой парче иконостаса,
от рыбьих позвонков “in vino — veritas” —
ко львиности свисающего Спаса.
Лесное колдовство — его же не обрящешь! —
ни в Брянских, ни в каких других болотах.
Со скрипкою в глазнице собирать боярышник
для жен, изменнически криворотых.
И пестовать задумчивость последнего
автобуса, въезжающего в клетку.
О, чужекровие приятного наследника!
Поищем же во Времени калитку!
Пойдем, пойдем! — фарфоровой угрозою, —
по синусу клятвопреступному,
по хорде лжи, по биссектрисам стукнутым; —
и не найдет нас никакой Угрозыск.

сентябрь 1994 г.
 
 
mihail_laptev
27 February 2019 @ 02:14 pm
* * *

Здесь и чай отдает рыбьим жиром, как книгой — рок.
Здесь лоботомией пахнет валик дивана,
и свирепо растут, скорбя без рук, всяческие Иваны:
Иван-чай, Иван-да-Марья, Иван Кузьмич,
наконец, Иоанн the terrible
и Петр как исключенье.
Чувствуешь себя затерянным.
На темя, крошась, падает кирпич,
и архангелы гремят у ворот ключами.
И там, у ворот, ты подумаешь вдруг: “А если
мой поезд идет не сюда? Где же мне выходить?
И вообще, есть ли
в этой жизни какая-нибудь нить?”
О, как же страшно без нити, о Боже Ты мой!
Это как оцарапался, и внутренности вытекают,
все, без остатка, ибо скелета нет.
Мир вертикалей,
притворившихся синусоидами. Косна
карта с диаграммой полета станции орбитальной,
развернутая на плоскости. Космонавт
глядит на планету. Планета необитаема.

сентябрь 1994 г.

опубликовано в журнале АКТ № 19


* * *

На заре наедаются зеленью пункты проката,
и жестокие руки киосков, пропахнув кошатиной,
заговаривают небеса: “Будьте, боги, покаты —
завербуйте нам косточку!..” — Это кошмарней Замятина.
Узость уха видна здесь во всем: и в еде, и в беде.
Здесь мышиные галстуки, взяв на прикус кинокамеры,
на гитаре играют, как на биде, —
       краснокаменно.
И собаки ночуют под железами этих песен,
под пирами крутоголовыми, под желтизной
этой державы неотправленных писем,
этой нищей страны скобяной.

сентябрь 1994 г.
 
 
mihail_laptev
24 February 2019 @ 03:28 pm
* * *

Под копытами Долгорукого,
меж сортиром и рестораном —
большелобый храм, мелом пытанный,
храм Козьмы и Дамиана.
Совесть козья в нем челкой копится,
веселятся грустные жены.
А округа-то тычет копьица,
а округа — сахаром жженым.

Нависает хор, нависает хор
крутосоленных переносиц,
и строчат диковато, яблочно
белокаменный доносец.

Восстают на курицу устрицы,
воздух пахнет пресной березой.
Звездно хмурятся бычьи улицы;
рассвело голодной борзою.

И приходится отдавать ладью
за центральную проходную.
Ничего-то не выжмешь из эндшпиля.
Жизнь несет, словно мат, — впустую;

словно мат. — Когда бы не синь. Чело
этих варварских колоколен.
Я клянусь желтком слова “ничего”,
светлой шерстью фьордов Стокгольма.
Я клянусь кругом эха, и маслом дубов,
и француженок альтом строгим:
если есть еще темная в мире любовь,
то она закована в строки
сих стихов, как Карпаты впаяли в центр
резедой пропахшей Европы.
Хоть убейте, не верю вам ни на цент, —
что опять начнут рыть окопы!
Счастье глыбится, птичье, ловкое, —
кухней, ночью, тетрадью, куполом.
Бестолковкою, — о, подлодкою! —
я укутал в молчанье кукол,
что за зеленью не видны почти.
Подворовываю за полдень.
...Ты стихи мои, не читая, брось —
слишком ими я переполнен.

сентябрь 1994 г.


* **

Я знаю: есть бесконечный коридор.
Он замкнут. На “b7” — желточек света.
Там затаился заветный кабинетик.
Там, в лоб клейменый, стихи читает вор.
Всё с кем-то прусь я туда. С кем? Воздух сыр.
И проходим всё мимо, мимо, мимо.
Да, все дороги — в Рим. Но нет дорог из Рима.
Непостижимо. Типа “черных дыр”.
В дыму ленивом — ферзевый гамбит.
Буддийская ладья — на вертикали стада.
Что се за круг? Не первый ли круг ада?..
Внимание! — сапожник говорит...

сентябрь 1994 г.
 
 
mihail_laptev
21 February 2019 @ 03:48 pm
* * *

Смысл — как заключенный
за решеткою клеток тетради,
тот щучий, тот сучий, тот жалкий остаток смысла,
который шакалит
в проходах метро христаради,
который, пока не поздно,
в Израиль смылся,
который плачет, когда два бескрылых бога
на флейтах соревнуются: кто прекрасней.
На этот ужасный праздник народу много.
Я знаю: тогда — особенно страшно Пространству.
Небо — шепотом казненного гарнизона.
Сумрак картавит, как спелая палата.
Смысл, в подполье уйди грозою зеленых!
Над твоею башкой занесена лопата...

сентябрь 1994 г.

опубликовано в журнале АКТ № 19


* * *

Я всплываю. Я забыл, кто такой Корчной.
Я знаю только первую ракетку мира, —
убранной комнатой, меховой стеной,
      нейроном-сортиром.
Я всплываю. Давление падает. Сны
переходят
в разряд перекрестных допросов.
Я расстаюсь с очертаньями кривизны,
      когда не до прозы.
То ли солнце, то ли лампа в кабинете следователя,
то ль свет в окне — пишущему не спится.
Ищу проход в Индийский из Ледовитого,
      в погоны волчицы.
Отборочный матч
МГУ - ФСК.
Кран течет,
и трещит башка.
Хоть каплю сна! — как последний гвоздь в крышку гроба.
      Я — робот.

сентябрь 1994 г.
 
 
mihail_laptev
16 February 2019 @ 05:02 pm
* * *

Марлевые великаны
чай из блюдец пьют,
шумно прихлебывают, мух отгоняя, —
жирных зеленых мух, над медом зависших.
Их кадыки движутся сытно, как голуби,
как теплоходы.
Мерещится в мареве полдня Тайвань
     инвалидной коляской.
Со стен смотрят злые иконы и дагерротипы.
     Великаны пьют чай.

сентябрь 1994 г.

опубликовано в книге «Последний воздух»


* * *

Мушиный пригород. Июль — как многоточье.
Дозаварушечная хрестоматия, —
Рустем с Зорабом, Ариосто... Я
курю последнюю, уставясь в потолочек,

низкий, как зимнее серое
      конформистское небо России.
Скрипит пружинами диван.
Иконка на стене.
Ночь — словно полная бадья.
Припахивает псиной.
Я со Вселенною лежу наедине.
А если в мире — только это?..
Я знаю: Ты мне — друг.
Мы оба с Тобою — поэты;
я — река, Ты — спасательный круг.
Ты написал Землю,
я написал зелье,
Ты написал зелень,
я написал: “Приемлю”.
Я знаю: Тебе тяжело
каждому светить звездой
сквозь мутное окно.
Но Твой натруженный луч
пробивает стекла.
...Всё предрешено?
Или просто намокло
предрассветное небо?
...Куда Ты исчез?!
...И — восход, — словно лес.

сентябрь 1994 г.
 
 
 
mihail_laptev
14 February 2019 @ 01:10 pm
* * *

В кондитерской сердитой
давно я не бывал! —
на улице Толбухина,
где — хан-блван.

О, красная окраина,
тревога кирпича!
У вас трубу украли;
объем кричит.

О Сетунь-память-бровка!
О “итальянка”, черт!
Заливистые бревна
из всех аорт!

Желтей, объем-астматик, —
ядро, Тобольск и шелк!
Не надо математик —
   тобою шел!

сентябрь 1994 г.

опубликовано в книге «Последний воздух»


* * *

Клятвопреступная страна.
И клевета, и вертикаль.
Из Ватикановых стремян
здесь вытекает радикал.

И клевету, и вертикаль,
и вурдалак — лакировать,
как рокировкою кирас —
сменяет солнечный кассир.

И Фра Беато пьет
в таверне желтый мед.

сентябрь 1994 г.
 
 
mihail_laptev
09 February 2019 @ 03:02 pm
* * *

Словно моль на пианино,
труден этот час —
словно в Тихом океане
вызревает день,

словно порох — на общагу,
как на сборный пункт,
как шесть пик, как рокировка
на открытый фланг;

этот час — словно сантехник,
этот час — собес,
корвалол и анальгин, и
глина под дождем.

В этот час — платить по счету,
в этот час — стонать
в коридоре Первой градской,
в слепи кривизны...

сентябрь 1994 г.


* * *

Нахальная береза
мне тычет веткой в дверь
балкона, — как ребенок,
как синий соловей,

как капитан на сборах,
как на ночевку — гость.
Придумываю порох,
надеясь на авось.

Я вбит в Пространство это,
и эти сентябри —
сутулые поэты,
Работа до зари,
когда в момент рассвета
гаснут фонари.

сентябрь 1994 г.
 
 
mihail_laptev
07 February 2019 @ 01:03 pm
* * *

1.
Как уклейка — луна; как наклейка — ночь.
И Господин — как рысь.
Да, мир — это мир, а Русь — это Русь,
и вместе им не сойтись. —

Иначе луна поменяет цвет,
и Волга вспять потечет.
Да, цензор есть цензор, поэт есть поэт, —
и к черту.

2.
Как еврейка — луна, как веревка — ночь.
Посмотрим друг другу в глаза:
ты ссылал — я вернулся, стрелял — я пришел;
и тебе не стыдно меня.

И вновь ты ссылал меня: в дворницкие,
в котельные, в дурдома.
Я знаю: за августом осень идет,
а осень сменяет зима.

3.
Автомат-луна и банкнота-ночь.
Прет винищем нищий ноктюрн.
По-сиротски заправленных одеял
      не выдержит никотин.
Алкоголик-луна, коммунистка-ночь.
Предрассветье — Pacific ocean.
И — тяжелый восход, как донской казак.
      Бородатое солнце прет

4.
в сапогах без подошв, словно кашель пса,
будто вор в законе, флажок,
как до отвращенья знакомая песня,
трактор в осенней грязи,

прет, как повестка в военкомат,
прет, словно вызов в суд,
как счет за прерванный разговор,
как Исаич — в дерьмо.

Хрен с тобой, друг, коль не хочешь жить
     ты в дорогом раю,
но на любимой ты не женись —
     я ее отобью!

сентябрь 1994 г.


* * *

Собаки не дохнут — они умирают,
не глядя тебе в глаза,
как листва осенняя в глине,
как от аборта — дочь.

Они лысеют, как крейсеры в доках,
как президенты в отставке,
как почетные профессора,
как надписи на доске.

Они перед смертью кашляют, как
полуночные бараки,
как поэты, которым
стыдно за написанное,

они слепнут, как скверы,
слепнут, как спитый чай,
как багет на закате,
как нож на краю стеллажа.

Они ковыляют, словно
неубранная квартира,
они под себя ходят,
как реставрация.

Они пахнут луною,
холодною батареей,
старой потрепанной книгой
и пустым кошельком.

Собаки пред смертью — словно
пожилой переплетчик,
декабрист — из Сибири,
Лермонтов — на дуэль.

О собаки, собаки! —
перед вами оправдываться —
как на картошку ехать,
как спохмела трястись.

Перед вами отчитываться —
словно идти с повинной,
словно юнец поддатый
избил и отнял часы.

О собаки, собаки,
вы — как восход медный,
словно паек Пространства,
       словно
       ядро.

сентябрь 1994 г.
 
 
mihail_laptev
04 February 2019 @ 05:04 pm
* * *
Анонимщик-утро,
шепоток волосяной,
серенькая утварь
в сереньких халатах.
Мне на Гревской площади
голову отрубит зной.
И, маша полотнищем,
— по канату, по канату!

И свой дождь — у каждого,
и у каждого — ядро.
Или это кажется
мне во сне косматом?
Ритм прополощется,
как на вороте ведро,
и, маша полотнищем,
по канату,
по канату!

сентябрь 1994 г.

опубликовано в книге «Последний воздух»


* * *

Как модальный глагол,
за окном полыхает закат.
В мире нет ничего
страшней БТРов заката.
И, как шорох ветвей,
как полуночный кашель зэка,
      затухает загадка.
“Временами”, “Местами...”
Как всегда, Гидрометеоцентр
лжет. Дожди — повсеместно.
Смывая с асфальта окурки,
так печальны потоки,
что нечеловечий концерт,
      барабаня по куртке,
выбивает рапсодии, длинные, как параллель.
Видно, что-то с осадками
там, в небесах, напороли.
Неизвестны ни явки, ни “крыша”,
ни сеть, ни пароль —
лишь кусок поролона
стол на кухоньке трет,
словно самостоятельный он,
из руки вырывается,
интеллигентская сволочь.
И подкрадывается крысиный
          в ночи телефон
и ждет только слова...

сентябрь 1994 г.

еще два стихотворения

Read more...Collapse )
 
 
mihail_laptev
28 January 2019 @ 12:34 pm
* * *

То черный ветр — этногенез
свистит по “Радио Свобода”.
Под темнотою небосвода —
взбесившийся Пелопоннес.

Он перезванивает в семь;
он приезжает к полуночи,
будя всю злобу межреберья,
утюжа танками мадьяр.

Его глаза застыли, как
свинчатка — святость скрипкореза.
То — черный ветр этногенеза,
взбесившийся Пелопоннес,

дурак, дурашка, холод, врач,
грач, Гракх, — бастард Судьбы и Рима.
Его скула соизмерима
лишь с африканскою жарой.

Он уезжает вместе с карком,
но наступает на “Спартак”
и не бросает хищный взгляд
на политическую карту.

Заразно бешенство его.
Он хоботочком муравьеда
одержит новую победу
над бизнесом и ПВО.

Он вдрызг Афины разнесет,
но всё ж найдет себе лягушку,
откуда можно вновь, — на время, —
домой — на крыльях сыновства.

Когда бы грек знал наши игры...

сентябрь 1994 г.


* * *

О, как изветлив поздний вечер!
Дождя — берите, — не хочу.
Тревога, чернота и ветер.
Не верю звездному лучу.

Ну что же; если Ты неволишь,
не кончу эту я тетрадь.
А мне хотелось-то всего лишь
еще немного поиграть...

сентябрь 1994 г.

опубликовано в книге «Последний воздух»